16 июня 2026 года израильский военный аналитик Игаль Левин написал о войне России против Украины как о явлении, которое трудно объяснить обычной логикой военного расчета. Его текст — не просто эмоциональная реакция на очередные потери и не привычная критика Кремля. В центре его мысли другой вопрос: почему государство с огромной армией, Генштабом, ресурсами и имперскими амбициями годами бросает свои силы в лоб на укрепленные украинские рубежи, получая минимальные результаты ценой колоссального уничтожения людей и техники.
Левин называет эту войну одной из самых странных, которые ему приходилось изучать или видеть.
И эта странность не в том, что Россия ведет агрессивную и преступную войну против Украины. Это уже очевидно.
Странность в другом: Россия ведет ее так, будто сама превращает собственную армию в расходный материал.
По данным Генштаба ВСУ, которые приводит «Украинская правда», к 16 июня 2026 года общие боевые потери российских сил с начала полномасштабного вторжения оценивались примерно в 1 385 420 человек личного состава. Важно уточнить: эта категория включает не только погибших, а общие потери — убитых, раненых, пропавших и выведенных из строя. Поэтому тезис Левина о возможном приближении именно погибших к полумиллиону следует воспринимать как аналитическую оценку, а не как официально подтвержденную цифру.
Почему Левин считает эту войну странной
Главный вопрос, который ставит Левин, звучит жестко: почему после провала быстрого броска на Киев российское руководство не изменило саму логику войны? Весной 2022 года Кремль пытался взять Украину кавалерийским наскоком — быстро, грубо, с расчетом на политический обвал. Этот расчет провалился.
После такого поражения нормальная военная система должна была бы искать другие решения. Можно было менять направление, менять темп, работать через логистику, искать политический выход, усиливать давление на слабые места, перестраивать армию под новую реальность. Но Россия, по мысли Левина, сделала другое: она год за годом начала бросать людей в лоб на самые защищенные украинские позиции.
Войны бывают кровавыми. Потери иногда становятся частью стратегии, если за них армия получает решающий результат. Но здесь, как подчеркивает Левин, цена и результат не сходятся. Россия платит людьми, техникой, экономикой, будущим своих регионов и качеством армии, но не получает военного выигрыша, который мог бы объяснить такую цену.
Именно поэтому в его тексте появляется тяжелая формула: это похоже не на войну в обычном смысле, а на жертвоприношение. Не армия служит цели, а сама армия становится тем, что сжигают ради продолжения процесса.
Цена без победы
Россия за годы войны потеряла не только людей. Она потеряла огромное количество танков, бронетехники, артиллерии, автомобилей, средств ПВО, авиации, флота и управляемых ракет. На 15 июня 2026 года, по данным Генштаба Украины, российские потери оценивались в 12 025 танков, 24 763 бронемашины, 44 082 артиллерийские системы и более 351 тысячи беспилотников оперативно-тактического уровня. Эти цифры также являются украинской оценкой и требуют осторожного чтения, но даже в таком виде они показывают масштаб истощения российской военной машины.
Левин смотрит на это не с точки зрения жалости к российским солдатам. Его вопрос гораздо холоднее и поэтому сильнее: зачем Кремлю армия, если он сам годами ее уничтожает? Если у России есть амбиции, если она хочет угрожать Европе, давить на Украину, торговаться с США и оставаться имперским центром, ей нужна боеспособная армия. Но нынешняя модель войны делает обратное — она превращает армию в поток мяса для лобовых штурмов.
Это и делает российскую стратегию странной. Она не просто жестока. Она саморазрушительна.
Украина тоже ошибалась, но меняла подход
Левин не идеализирует Украину. Он прямо признает, что в 2023 году украинская армия тоже наступала на хорошо укрепленные российские позиции и получила тяжелый опыт. Но отличие, по его мысли, в реакции на ошибку.
Украина, обжегшись, начала искать другие военные решения. Она развивала роботизацию, дроны, новые формы ударов, операции по логистике, смену направлений и нестандартные способы давления. Харьковская операция стала примером маневра. Освобождение Херсона — примером давления на снабжение и изоляции группировки через удары по мостам. Позже украинская армия все активнее переносила войну в технологическую плоскость.
В июне 2026 года The Guardian писала о дальних украинских ударах по российским военным и промышленным объектам, включая завод в Чебоксарах более чем в 900 километрах от линии фронта, а также о развитии украинских сил беспилотных систем. Это как раз тот тип войны, где ставка делается не только на пехоту в лобовой атаке, а на логистику, технологию, дальность и уязвимые узлы противника.
Россия же, по версии Левина, снова и снова возвращается к одной и той же модели: давить массой, терять тысячи, продвигаться медленно, затем повторять это на следующем участке. Тактика может меняться, техника может обновляться, дроны могут становиться важнее, но базовая логика остается прежней — люди идут в мясорубку.
Оперативное искусство против инерции
В военном смысле речь идет не просто о том, кто наступает, а кто обороняется. Речь о способности армии выбирать место, время, направление и способ действия. Оперативное искусство — это не «идти вперед любой ценой». Это умение найти слабое место, создать преимущество, сломать логистику врага, заставить его реагировать, а не самому бесконечно биться в подготовленную стену.
Левин как раз и говорит: при фронте огромной протяженности Россия снова и снова выбирает самые тяжелые и защищенные направления. Это не выглядит как поиск победы. Это выглядит как система, которая привыкла тратить людей, потому что не умеет или не хочет считать их ценой.
В этом смысле Украина, несмотря на все свои проблемы, показала способность учиться. Россия показала способность терпеть собственное разрушение.
Почему российская армия с этим соглашается
Самая сильная часть мысли Левина — вопрос не только к Кремлю. Да, Путин и высшее руководство несут политическую ответственность за войну. Да, Генштаб планирует операции. Но война длится не один месяц и не один год. Внутри этой системы есть тысячи старших офицеров, десятки тысяч младших и средних командиров, огромный аппарат управления, снабжения, связи, разведки и контроля.
Почему они продолжают участвовать в стратегии, которая перемалывает их же армию?
Ответ может быть только комплексным. Российская армия построена на страхе, вертикали и подчинении. Офицерский корпус не является самостоятельной политической силой. Младшие командиры часто не принимают решений, а исполняют приказы. Пропаганда превращает войну в религиозно-имперский ритуал. Репрессии и показательные наказания делают любое сопротивление опасным.
Но даже с учетом этого вопрос остается. Ведь речь не о человеколюбии. Левин говорит о банальном утилитаризме: если вам нужна армия, нельзя бесконечно уничтожать ее об укрепления противника. Если вам нужна экономика, нельзя годами вынимать из нее людей и ресурсы. Если вам нужна техника, нельзя бросать ее в атаки, где результат не соответствует потерям.
Пригожин как симптом, а не исключение
В тексте Левина отдельно появляется фигура Евгения Пригожина и ЧВК «Вагнер». Он называет это едва ли не единственным заметным случаем, когда часть российской военной машины попыталась выйти из мясорубки и восстать против логики, в которой людей бросают на уничтожение.
Чем это закончилось, известно. Мятеж Пригожина был остановлен, сам он позже погиб, а система получила сигнал: спор с вертикалью опаснее, чем участие в саморазрушительной войне. Для российских командиров это стало не уроком военного искусства, а уроком страха.
Поэтому остальные продолжают молчать. Одни верят. Другие боятся. Третьи зарабатывают. Четвертые надеются пережить. Пятые уже не видят выхода. Но результат один: российская армия остается внутри войны, которая ест ее саму.
Почему слово «жертвоприношение» здесь так точно
Формула «жертвоприношение» звучит резко, но именно она объясняет, почему текст Левина так цепляет. В обычной войне армия — инструмент. Государство ставит цель, рассчитывает цену, ищет способ победить или выйти из конфликта с выгодой. В российской войне против Украины армия все чаще выглядит не инструментом, а топливом.
Людей отправляют не туда, где можно добиться решающего результата, а туда, где их перемалывают. Потери не останавливают систему, а становятся частью ее ритма. Каждый новый штурм как будто доказывает не силу России, а ее готовность уничтожать собственное население ради сохранения мифа о наступлении.
Именно это делает войну Кремля не только преступной, но и исторически странной. Россия хочет выглядеть великой державой, но ведет себя как государство, которое уничтожает собственный главный ресурс. Она хочет пугать мир армией, но сама превращает эту армию в расходный материал. Она говорит о будущем, но платит за войну людьми, которые могли бы быть этим будущим.
Для израильской аудитории в этом есть отдельный важный урок. Война проверяет не только силу оружия, но и качество государства. Армия, общество, офицеры, элиты, экономика и политическое руководство либо создают систему выживания, либо превращаются в механизм саморазрушения. Украина, платя страшную цену, ищет новые решения, потому что защищает свое существование. Россия, начав агрессию, все глубже проваливается в логику, где сама война становится целью.
Поэтому вопрос Левина остается главным: если Россия годами сжигает собственную армию об украинскую оборону, то это уже не похоже на рациональную стратегию победы.
Это похоже на ритуал империи, которая не умеет остановиться.
Источник – nikk.agency
НАновости Новости Израиля Nikk.Agency